Сегодня в гостях у редакции Ф известный казахстанский поэт, режиссер и сценарист Хаким Булибеков.

— Хакимжан Акишевич, ваша биография не может не удивить! А кем вы сами себя ощущаете прежде всего в этом мире — физиком, режиссером, поэтом?

— Мне уже как-то доводилось сталкиваться с подобным вопросом, и я тогда ответил, что выше поэта в этом мире нет никого, только Бог! Конечно, я ощущаю себя прежде всего поэтом, но, правда, вот уже полгода как не написал ни строчки… Может, как в свое время снизошел на меня этот дар — так и сейчас покинул он меня без всяких заявлений (смеется)?! Потому сейчас все больше подрабатываю режиссурой: надо же чем-то заниматься…

— Я не случайно начал беседу с попытки самоидентификации человека в окружающем мире. Вот вы считаете себя поэтом, причем поэт — это высшая ступень после Бога…

— Так ведь в начале было слово, а кто словом владеет — тот владеет миром!

— Но почему же тогда наши поэты чаще всего влачат более чем скромное существование?

— Вы знаете, мне так повезло, что благодаря моей жене, родным и друзьям я сейчас не нуждаюсь ни в чем материальном, кроме, как говорится, любви и ласки. Но у меня тоже был период, когда я подрабатывал, таксовал и в то же время писал стихи. И для меня последнее было важнее! Если бы меня сейчас спросили — хотел бы я вернуться в то время, когда писал по 3—4 стихотворения и подрабатывал, или как сейчас — ничего не пишу, но и не думаю о хлебе насущном, — да, я выбрал бы то время!

— Что ж, убедили! Но давайте «танцевать от печки»… Вернемся в детство: закончив школу, вы все же сначала выбрали физику, наверное, вовсе не предполагая стать лириком?

— Ну, 56-я школа вообще настраивала только на точные науки, хотя литературу нам преподавала доцент кафедры филфака КазГУ. Она, кстати, при окончании школы мне первая сказала: «Булибеков, идите на филфак!» Я понял ее только в свои 30 лет, когда резко все изменил в своей судьбе и ушел в искусство…

А тогда мое решение было вполне логично: сам я не из очень обеспеченной семьи, а физики тогда получали очень много даже среди прочих интеллектуальных профессий. Я в Москве получал стипендию 130 рублей — по тем временам очень приличная зарплата! Аспиранты по гуманитарным специальностям получали максимум 90 рэ…

— «Физический» период жизни запомнился чем-то особым — есть чем гор­диться?

— Ну, к примеру, у меня есть авторское свидетельство на изобретение нового метода по охлаждению лазерной установки! Он по­строен чисто на «казахской лени» (смеется): для того, чтобы остудить лазер, создавалось множество хитроумных приспособлений, действующих на азоте, — на этом терялось много энергии, КПД, распылялся пучок; я предложил просто сам аппарат погрузить в жидкий азот и ни о чем больше не думать. Посчитали, оказывается, при этом с частотой 10 герц, то есть 10 выстрелов в секунду, этот лазер может работать…

— А как произошло, что алматинский выпускник попал в Антарктиду?

— Оказался в нужное время в нужном месте: пришла разнарядка из Москвы послать в экспедицию казаха. Я был активистом-общественником, капитаном команды КВН факультета, кандидатом в мастера спорта по спортивной гимнастике. Просто повезло.

В Антарктиде я пробыл ровно год и очень ей благодарен за то, что я, 24-летний нагловатый пацан со столичным шиком, попал в компанию суровых взрослых мужиков, чего-то уже добившихся в жизни. Это была хорошая школа, моя «армия», службы в которой я все время старался избежать (смеется).

Что особенного запомнил об Антарктиде — это великолепное созвездие Южный Крест в небе и от него брызгами в разные стороны полярное сияние! И, помню, как-то я распластался на спину в снег и охреневший любовался на эту небесную красоту. Вдруг слышу топот ног по сугробам с двух сторон, поднимаю голову, а ко мне бегут наши. Они-то увидели: свой упал, лежит в поле один, и бегом на помощь. Ведь там было больше шансов встретить ино­планетянина, чем незнакомца! За год мы друг о друге знали все: когда день рождения, о родных и близких, о привычках…

— Зато затем у вас было пять комфортных лет в Москве…

— Да, два года стажировки и три — аспирантуры. Туда я попал благодаря участию в антарктической экспедиции. Но если на полюсе были шабашники от науки, где мы получали, как в поговорке «в час полтинник, в день — ботинок», или 12 рублей за каждый день (как понимаете, без выходных) плюс шла месячная зарплата материковая, то в аспирантуре была высокоинтеллектуальная среда! Будь ты хоть в столовой, хоть на субботнике — везде разговоры шли только о фундаментальной науке, а любая, даже бытовая тема получала обширное теоретическое обоснование.

Здесь я понял две вещи: первое — что я не физик. И второе — что даже если я напрягусь и посвящу себя науке, в Алматы я не смогу ничего добиться — здесь просто не будет соответствующего обеспечения. В Москве написал обоснование на любое оборудование, прибор — и, пожалуйста, через некоторое время он уже у тебя. Наш КазГУ даже рядом не топал, понимаете?!

— Что ж, причины расставания с наукой понятны, но как вы из этой сферы попали прямо на курсы режиссеров Госкино?!

— Мне с юности доводилось сочинять сценарии. А в Антарктиде в свободное время я вдруг начал писать сказки. Потом, когда на корабле, на котором мы возвращались с полюса, познакомился со своей будущей женой Любовью (она работала стюардессой), начал и ей посвящать сказки… В аспирантуре вдруг начал писать рассказы в большом количестве — откуда что пошло, не понимаю.

Кстати, когда я поступил в аспирантуру после двухгодичной стажировки, то сумел перевести Любу в наш Физический институт Академии наук СССР, она стала референтом у моего научного руководителя, лауреата Нобелевской премии Николая Басова. Правда, для этого мне пришлось написать письмо непосредственно на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева: мол, так и так, пощадите казаха, а то он потеряет свою русскую жену! Бросил письмо в почтовый ящик — и мою жену приняли на работу в этот секретный институт, а Мосгорисполком дал московскую прописку на три года. Люба урывками печатала мои работы на печатной машинке. Я их показал потом Габитову-Жансугурову Болату Ильясовичу, первому секретарю Союза кинематографистов КазССР, он прочитал и говорит мне: «Парень, ты готовый драматург!» И направил меня на эти сценарные курсы.

— То есть никогда не было варианта блата — все только за счет таланта?

— Бог миловал, я никогда коррупцией не занимался. И не брал взяток, хотя был директором кинофонда, где часто это дело предлагали. Но потом начальство потребовало к себе, и с «конвертами». Я сказал: хорошо, буду вам приносить деньги, только расписывайтесь, но они не хотели расписываться, а я не хотел воровать. Потому пришлось уйти из директоров кинофонда. Но наши аксакалы до сих пор уважают меня — мы работали чисто, честно и неплохо.

А ведь я тогда достиг только первой маленькой ступеньки номенклатуры! Было и такое: один высокопоставленный чиновник — не будем упоминать его должность — открыто предложил мне какие-то «варианты», на что я честно сказал, что тогда просто не смогу писать свой сценарий, не смогу верить в своих героев. Он назвал меня дураком, но потом я узнал, будто он сказал знакомым, что если бы кому и доверил свои деньги, то только этому идиоту (смеется)!..

— А действительно любопытно: насколько искренне пишутся портреты современников в сценариях, соответствуют они реальной жизни?

— Нет, сейчас я вообще не пишу сценариев, больше работаю как режиссер документальных фильмов. Пишу стихи! Прозу я буду писать только за деньги, потому что это такая пахота (смеется)! Но если бы я писал, то, наверное, о том, что намного выгоднее честно прожить жизнь! Даже когда я ушел из директоров кинофонда, люди на «Казахфильме», как и прежде, радушно пожимали мне руки, обнимали! Я ушел незамаранный и продолжаю классно жить!

Меня лично просто коробит, когда я слышу такие вещи, что за должность определенного чиновника надо заплатить. Это очень плохо, это кошмар, это неправильно! Когда сейчас об этом у нас говорят, то иногда мне даже стыдно, что я казах и у нас такое общество, где это социальное зло так сильно!

— А что делать, чтобы ликвидировать коррупцию? Все уповают на прозрачность…

— Да нет, прозрачность — это обманчивая вещь. Более важно, наверное, сделать лояльнее наши законы. К примеру, во время моей работы главой кинофонда и мы допускали какие-то нарушения. Чрезмерно жестокие требования законов и дают возможность кому-то нечестно наполнить свой карман, а других вынуждают откупаться. Я как-то побывал в налоговом комитете с какими-то разбирательствами и с тех пор понял, что слова «фекальные» и «фискальные органы» не случайно чуть ли не однокоренные (смеется)! Ведь эти всевозможные проверяльщики чаще всего озабочены не тем, чтобы помочь разобраться в ситуации — они стремятся чуть ли не «съесть» несчастного предпринимателя! А ведь невозможно заниматься бизнесом  и не ошибаться! Особенно в условиях, когда законы меняются часто…

— Кто сейчас и каким образом больше проявляет интерес к вашим талантам — власть, богатые люди?

— Жена! Знаешь, к сожалению, у нас осталось в обществе от прежнего режима неуважительное отношение к литературе. Как было в прежние годы: «Так, а ну-ка вызовите этого писателя, пусть прославит Ленина!» На этом уровне все и осталось. Писатели и поэты были на положении холопов, а если кто-то начинал дуть не в ту дуду, то его — за границу, как Бродского и массу других известных людей… И это сейчас осталось — отношение к художникам слова, как к холопам! И потому ну кто будет с холопом советоваться?!

— Обратимся к еще более тонкой материи. Вот у вас супруга русская. Как в вашей семье переживался распад Союза, межнациональные вопросы?

— Расскажу такую вещь: защита моего сценарного диплома была 16 декабря 1986 года в Москве. Я получил за него «четверку», потому что там у меня казахская молодежь вышла протестовать на площадь. Преподаватель мне заявил: «Вы переборщили, товарищ Булибеков, у нас такая аполитичная молодежь — она никогда не выйдет на улицы!» А в это время в Алма-Ате прототипы героев моего сценария уже стояли на площади! И хоть мне поставили «четверку», она мне дороже всякой «пятерки» — я оказался провидцем! К сожалению, фильм по этому сценарию «Наследник» так и не поставили — Рашид Нугманов, назначенный в то время на волне славы после «Иглы» главным редактором русской редакции «Казахфильма», закрыл его, чтобы поставить картину по своему сценарию…

— Ну, то время как раз было началом «новой волны» в кинематографе бывшего Союза…

— Сергей Соловьев, зачинатель этой «новой волны», он же учил только элитарные фильмы делать! Нас на сценарных курсах учили делать «коммерческое» кино, которое понравится большому числу зрителей, а он, напротив, считал, что достаточно, чтобы фильм понравился только 10 процентам зрителей. У них немного свернутое сознание! Они делали «фестивальные» фильмы для собственной славы — за счет государственных средств, конечно. Развалили «Казахфильм», потому что ни один из их фильмов в прокате не прошел, поскольку они действительно скучные. Это самокопание было интересно, может, кучке эстетствующих художников — и все! Феллини, между прочим, приходилось ждать, пока киностудия «Феличита» не сделает 50 «мыльников», лишь после этого он получал деньги для съемок своего элитарного кино. А у нас всего восемь единиц было — и все восемь кинулись в этот омут. И где теперь эти «фестивалисты»?! Одни в Москве, другие щиплют заказы от иностранцев и под чужой эгидой — «Казахфильм» выступает здесь только как поставщик дешевых услуг: клепают разные проекты. Если бы они хотя бы отстегивали что-то от своих фестивальных доходов родной кинофабрике, было бы честнее! Эта «новая волна» и утопила в свое время «Казахфильм»…

— Вы считаете, у нас реально снимать коммерческое кино?

— Мне кажется, что 15-миллионный народ не имеет права ни на свой балет, ни на свою фундаментальную науку, ни на свое кино! Даже телевидение в таком государстве обречено на убытки. Насколько мне известно, то ли Финляндия у Дании, то ли Дания у Финляндии просто арендует эфирное время для своих передач, а собственное ТВ не держит, поскольку невыгодно. Наш народ имеет право только на свою литературу, так сказать, «дешевые» виды искусства. А кино само по себе — очень дорогая игрушка! В этой сфере, мне кажется, надо объединяться. С турками, к примеру, делать фильмы, интересные и для них, и для нас. Конечно же, работать с Россией, с которой у нас столько общего и в прошлом, и сейчас. Китайский рынок — это вообще полтора миллиарда человек, это — Клондайк, но они нас не пустят к себе, поскольку мы им совсем не нужны… Но мы должны делать только совместные фильмы. Здесь мы можем «выехать» только на интересе людей к экзотике, традициям и обычаям: что интересно их зрителям, что нашим…

— Позволю себе вернуться к вопросу о супруге: после развала Союза она не тянула уехать в Россию?

— Ни разу! После трех лет жизни в Москве она приехала сюда, здесь заканчивала институт, потому здесь друзья, знакомые… В 1994 году, когда у меня окончательно развалился мой бизнес (я имел свою студию), она сказала: «Хаким, ты же классно пишешь стихи! Давай ты поэзией, искусством и занимайся, а я попробую все вытянуть!» А у меня, знаете, как шел бизнес? Если я покупал доллары — они дешевели; продам их — тут же дорожали! Один раз и вовсе хохма была: я три месяца держал товар, чтобы поднялась цена, еле дождался, продал, а на следующий день цена взлетала: была, допустим, по 20 рублей, и сразу 60! В общем у меня никакого чутья не было! Нет-нет, я ни за что и никогда не хочу быть ни начальником, ни бизнесменом, нет!...

— Ладно, вернемся в родные пенаты Музы! О чем в основном ваши поэмы?

— У меня пока четыре поэмы. Первая — «Легенда о волчице», в которой я породнил мой народ с Богом — Тенгри… Да, именно так: никто из поэтов — ни Гомер, ни Пушкин, ни Шекспир — до такого не додумался (смеется)!  А я вот так взял и всех тюрков сделал потомками Тенгри!

«Золотой человек» — это вторая моя поэма, о том, почему тюрки дошли до Рима, то есть придумав кольчугу, седло, стремена… Потом был «Атилла» — тут все ясно из названия. В этой поэме меня взволновала идея, вложенная в уста одного из героев, который говорит Папе Рим­скому: «Как пророк мог допустить предательство?» Получается, что он своего друга Иуду подставил?! Вот если бы я знал, что кто-то из моих домашних предаст меня, я бы подошел к нему и сказал: «Уйди!» Это, конечно, мое личное мнение, но получается, что Иуду сломали на этом: Христос заставил его предать, чтобы была трагедия… Поэтому и появилась четвертая поэма — «Сон. (Евангелие от Морфея)».

— И напоследок можно узнать что-то о последних работах?

— Сейчас мы делаем с Ахтаном Суюншалиным книгу «Стихи азбуки». Кстати, хочу здесь особо поблагодарить Кирилла Пашкина, продюсерский центр Gala-TV, который помогает нам в этой работе.

Что же касается «Стихов азбуки», помните, Олжас Сулейменов своей книгой «Аз и Я» как бы говорит россиянам: «Ребята, если вы хотите правильно понимать древние книги, введите туда тюркизм! Иначе вы не сможете правильно читать древнюю литературу». Я иду еще дальше и говорю: «Ребята, у вас такая азбука, которая даже позволяет мыслить!» Вот вы знаете, что начальные ее символы — аз, буки, веди — означали еще и «Я (азм) Бога ведаю»?! И основа ведания — Бог! Мы хотим выйти на московскую публику и сказать: «Ребята, любите свой древний язык! Там для вас заложена гораздо более важная информация, чем потом была принесена Романовыми или красными товарищами». Сейчас русский язык настолько латинизирован, что все даже забыли, что когда-то на 70 процентов он состоял из тюркских слов!

А там, глядишь, и наши потянутся к истокам. Впрочем, тюркский язык, говорят, не сильно изменился. По крайней мере, утверждают, что эпитафию на могиле Культегина на 80 процентов поймет и нынешний казах…

К сожалению, должен признать, что сам я свой родной язык не знаю. До пяти лет рос у бабушки, а она до своей смерти не знала русского, так что я, видимо, в раннем детстве говорил на казахском. Но затем меня сдали в круглосуточный русский дет­ский сад, усиленная школа, причем нам тогда внушали, что при коммунизме надобность во всех языках отпадет — не будет ни казахского, ни японского, ни английского, только русский язык. И, видимо, так из меня это выбили, что потом сколько ни брался учить родной — ничего не получалось. Только на русском…

Хочу сейчас снять фильм о Берельских курганах (Восточный Казахстан): представляете, там в 1999 году откопали скифа в вечной мерзлоте, и он настолько сохранился, что даже можно было взять ДНК, и когда это сделали, то в нем нашли и азиатские, и монголоидные гены, и еще другие, так что уже в VI веке до нашей эры были метисы! И Зейнулла Самашев, который открыл этот курган, хочет сделать здесь заповедник. Материал для фильма богатый, только представьте: египтяне на своих пирамидах сделали национальный бренд, так что же мы теряемся — ведь это наши предки дважды остановили персов, остановили Македонского…

— От редакции у меня вопросы закончились. Что-то хотите добавить?

— Я очень хочу, чтобы жизнь на Земле продолжалась. И чтобы меня читали и через 200, и через 300 лет на том языке, на котором я писал. Конечно, и казах­ский, и киргизский, и прочие языки должны существовать, но вот русский язык межнационального общения, на котором я думал, писал, хотел бы чтобы сохранился. Конечно, когда-нибудь развалится Россия до Московской области — ведь еще Гумилев сказал, что, когда империя рушится, она разваливается до того, с чего образовалась. И часто в истории бывшая периферия становится центром образования нового суперэтноса. На это может уйти и 50, и 100 лет, как, например, Византия долго распадалась. И Россия развалится, возможно, если не сумеет остановить негативные тенденции: вон тюркский пояс может отвалиться; Сибирь, наверняка, спит и видит, как самой распоряжаться своими богатствами без Москвы, Калмыкия, Якутия… К тому моменту должна появиться нация, которая сможет всех объединить, — и вот это, как мне кажется, предназначение казахов. Казахстан станет для всех достойным для подражания! Правда, с сохранением языка бывшей метрополии, но у казахов большой потенциал, для того чтобы стать основой для нового супергосударства!

Ярослав РАДЛОВСКИЙ

Добавил на сайт: admin