Евгений Васильевич Курдаков родился 27 марта 1940 года в Оренбурге. Его путь к Слову был чрезвычайно прихотливым: писать стихи он начал еще в юношеские годы, но затем потребовались многие годы, прежде чем поэтическое слово действительно стало основной формой его творческого существования.

Е. В. Курдаков автор тринадцати книг стихов и прозы, изданных в стране и за рубежом, в т. ч. популярного исследования "Лес и мастерская", а также сенсационного перевода знаменитой "Влесовой книги". Соавтор и участник множества коллективных сборников и альманахов (стихи, проза, литературоведение), автор более двухсот публикаций практически во всех литературно-художественных журналах страны. Лауреат литературных премий журналов "Огонёк" за 1987 г., "Наш современник" за 1988 г и за 1994 г., "Молодая гвардия" за 1997 г. Переводчик с тюркского, исследователь творчества А.С. Пушкина, Ф.И. Тютчева, И.А. Бунина, С. А. Есенина, Низами, Абая. Лауреат Всероссийской Пушкинской юбилейной премии 1999 года.

Евгений Курдаков, не обладая литературной школой в привычном смысле слова, — в решающей степени создавал себя сам. Будучи удивительно и разносторонне одаренным человеком, он вначале как бы готовил своими золотыми руками — им был подвластен и металл, и дерево — чудо рождения высокой Поэзии, которая, вне всякого сомнения, была его главным предназначением.

До сорока лет, которые он сам считал началом своей собственно поэтической судьбы, была работа на «Востокмашзаводе», где ему было присвоено звание «Лучший фрезеровщик Восточного Казахстана». Затем, уйдя в рабочие-надомники Усть-Каменогорского опытного завода «Оютас», производившего сувениры, он, благодаря все тому же мощному природному творческому началу, нашел себя во флористике.

Флористикой принято называть, по словам С. Черных, «ремесло превращения отходов леса в изделия для украшения быта», Е. Курдаков, в свою очередь, называл ее «не профессией, а состоянием души». Этому художественному промыслу было отдано десять лет, и здесь Е. Курдаков добился признания: при Восточно-Казахстанском областном этнографическом музее были создана экспозиция корневой скульптуры «Сад корней», где представлено свыше ста работ Курдакова. Он участник флористических выставок в Усть-Каменогорске, Алма-Ате, Москве, где был удостоен звания дипломанта Всесоюзного фестиваля народного творчества 1977 года.

Талантливый флорист, он и себя создавал по законам флористики: из кипон и бесформенных корневищ памяти под резцом вдохновения рождалось новое природное качество корней-слов. Через это пересотворение он постигал и пересоздавал себя.

Русский поэт Е. Курдаков считается лучшим переводчиком стихов гениального казахского поэта Абая. "Любой увлеченный переводчик знает, что вхождение в мир другого поэта поглощает, а мир Абая - он поглощает абсолютно. Абай был огромным этапом в моей творческой и личной жизни, - рассказывает он в фильме "Триединство собственной души". Это глубинное, взаимное сотворчество! Это трудно понять непосвященному. Только поэт знает ту суггестивную волну, очень тонкую, когда две судьбы сливаются в единую. Абай мне как бы подсказал, как нужно переводить его самого. Я его познал как великого, гениального учителя перевода. Когда мне предложили обратные переводы, я вдруг все понял. И мне стало не страшно его переводить. Он мне путь подсказал... И я перевел трехтомник Абая..."

Е. Курдаков сознательно и последовательно преодолевал в своем творчестве все эмпирическое, случайное, так или иначе затемняющее высокий первородный смысл художественного слова. Душа поэзии — лирика и высокий, всепроникающий разум — философия — сливаются в его стихах воедино и рождают органический сплав, который и есть истинная поэзия, иначе говоря, жизнь человека в ее высшей ипостаси — Духовности. В стихотворении «Ваши птицы» это сопряжение окаймляется почти будничным, приземленным началом («Мир заботами потушен. Отвернуться и забыть...») и поднебесно-высоким финалом («Загляните в ваши души, Не пора ли птиц кормить»).

Евгений Курдаков возрождает традиционно-высокое, Пушкинское представление о назначении поэта. В его стихах явственны четкие контуры русской классики — ясные, чистые, завершенные — будто и не было целого века, отринувшего тысячелетний опыт. И все это органично и самодостаточно. Тютчев, Фет, Блок, и, конечно, Пушкин угадываются в тончайшем поэтическом преломлении совершенно самобытного художественного мира Евгения Курдакова. Безусловно современное звучание стихов и в то же время — традиция, опора на заветы «золотого века» русской литературы. Он сам себя привязывает к русской классике: часты эпиграфы, которые, как маяки или путевые знаки, не дают сбиться с пути читателю и самому автору в сложном постижении мира и места нашей эпохи в прихотливом сюжете истории.

Свобода поэтического почерка и поэтической речи внешне почти абсолютны:
В нас красной, подкрашенной солнцем водой
Бунтует архейского моря прибой, —
Бунтует, чтоб далее и в створе окна
Была нам не бездна, но вечность видна.

Мир неделим, спаян. Даже лексически несложные, на первый взгляд, стихи «Морозные узоры» несут в себе тончайшие звуковые отражения: слово «мороз», как в зеркале, рождает слово «узор» и незаметно возникает звуковая вязь, которая создает почти музыкальную аранжировку. В таких деталях и материализован природный дар абсолютного поэтического слуха, способного услышать чистую музыку неуловимого обыденностью голоса Природы.

От простого для его поэтического мира образа: «трамваи кричат» как «железные звери промозглых окраин», — поэт свободно переходит к тончайшей медитации блоковского «серебряного века».

Но и этим, уже привычным для русской классики художественным контрастом, извечным противостоянием человека и природы, масштаб поэтического мира (или, пользуясь излюбленным его словом, — метамира) Курдакова не исчерпывается.

Поэт становится поэтом только тогда, когда он создает свой метамир. Не придуманный, не вторичный, не от книг... Я очень поздно начал догадываться, что свой метамир лепил бессознательно, избегал нарочито книжных тем... И постепенно создал его. Метамир — это созданный мир художника, адекватный его жизни и взгляду на мир, в который помещается читатель. Когда читатель погружается в твой метамир и находит в нем что-то родное для себя, он становится твоим читателем. На самом деле — это больше, чем читатель. На самом деле ты отдаешь ему не только свои стихи, ты отдаешь ему свой мир, прожитый, прочувствованный. Твоя жизнь уже растворена в собственном метамире. Начинаешь служить ему».

Трагическое восприятие сущего («Ты думаешь мир — безмятежный юнец? Он — старец, предвидящий скорый конец...») как будто созвучно нравственно-философской безысходности позднего Некрасова («Дни идут... все также воздух душен. Дряхлый мир — на роковом пути...»). Но сложная, двусоставная структура стихотворения и здесь символизирует вечный сюжет христианского Воскресения, когда даже прах есть только начало новой жизни:

Ты думаешь мир не собрать,
не вернуть?
Отнюдь, он таит и обратную суть.
Смотри, как покорно отвергнутый
прах
Становится черной землей на полях.
Как жизнь, по сусекам метя и скребя,
Из этого праха слагает себя...

Мотив преодоления здесь предельно усложнен, это не преодоление смерти, а примирение и даже приятие жизни, всей Жизни — вместе со смертью. Этот мотив с «пушкинским покоем» будет повторен в собственно литературной интерпретации и в излюбленных, тоже пушкинских, красках золотой осени:

Лист пятипалый, кленовый, резной.
Солнечный лист из осенней тетради,
Сорванный мною не похоти ради,
Ради прощанья с порой золотой.
... Где навсегда нам осталось с тобой
В вечном распыле, распаде, разладе,
Может, лишь этим стихом из тетради
Тихо продлиться в юдоли земной...

Имя нашего земляка Павла Васильева явилось началом 20 века, имя Евгения Курдакова – его заверешнием.